Взяв обеденный перерыв от изучения киноплёнки (и решив отметить премьеру «Тони» о юном Энтони Бурдене), Олег Ковалёв погрузился в историю экранной кулинарии. Разбираемся, с какой целью режиссёры обращаются к теме еды в кино, но главное — как они это делают.
В апреле 1979 года режиссёр Вернер Херцог съел на камеру свою туфлю. На этот шаг (который не войдёт и в десятку его безумнейших перформансов) отчаянного немца сподвигло пари, проигранное начинающему документалисту Эрролу Моррису. Технически в этой истории не было никаких ставок и никаких условий на случай выигрыша Херцога. Тот просто поставил Морриса перед фактом: если ты закончишь свой дебютный фильм и покажешь его в кинотеатре, то я съем свою туфлю. Морис снял. Херцог съел. Слово не воробей, но, как оказалось, и не деликатес.
«Вернер Херцог ест свою туфлю» (1980) — весьма необычный пример кулинарного фильма. Но оттого не менее образцовый. В этих двадцати минутах документальной реальности есть всё, что делает этот жанр таким особенным. Не только готовка и трапеза, но и кухонные разговоры о житейской философии на тему «Зачем мы занимаемся тем, чем занимаемся?»
Впрочем, тема еды в кино — это палка о двух концах. Одни авторы обращаются к ней, чтобы воссоздать на экране атмосферу домашнего уюта и подсветить те маленькие радости, которые в обычной жизни воспринимаются как должное. Другие, наоборот, используют еду как средство для конфликтов и зарабатывания на них.
Этим эссе мы взглянем на оба типа фильмов о еде и кулинарии. Начнём же с тех, которые громче всех просят быть услышанными.
Ненависть. Жри буржуев
Кино — искусство народное. Поэтому неудивительно, что с ранних лет оно потакало хрупким надеждам простых людей. Поощряло рвение к успеху, внушало веру в любовь до гроба и торжество справедливости. Либо выражало сочувствие, когда человек не мог думать о высоком на пустой желудок. Ещё у Чарли Чаплина в «Золотой лихорадке» (1925) несчастному Бродяге с тросточкой пришлось отваривать собственный ботинок. А затем спасаться от одуревшего компаньона, который с голодухи принял его за огромную курицу.
Одновременно с тем кино — искусство дорогое и нацеленное на окупаемость. И неудивительно и то, что его сочувствие бедам человеческим зачастую вырастает из нужды конвертировать эти беды в кассовые сборы. Или хотя бы в золотые статуэтки.
Режиссёры остросоциальных фильмов собаку съели на точечной калибровке рецептуры своих историй.
Вооружившись восьмизначными бюджетами, они наловчились освещать больные темы очень аккуратным языком. Таким, который, с одной стороны, разжигает в зрителе праведный гнев, а с другой — не выводит его дальше зоны комфорта. С одной стороны, срывает покровы с прогнившей системы, а с другой — не говорит ничего лишнего.
Не так давно на этом противоречии отъелся поджанр Eat the Rich. То бишь истории о богатых, которые окончательно зажрались, и о простолюдинах, что единым фронтом взялись за вилки, дабы откусить причитающийся кусок от общего пирога. Подобные фильмы снимают уже сотню лет, но аномальный всплеск случился в прекрасном для кино 2019 году. Тогда на злободневную тему социального расслоения высказались:
- эпохальные «Паразиты» Пон Джун-хо,
- «Джокер» с Хоакином Фениксом,
- новая детективная классика «Достать ножи»,
- хоррор о двойниках «Мы» Джордана Пила,
- испанская антиутопия «Платформа»,
- комедийная кровавая баня «Я иду искать».
Из всей этой когорты нам интересны лишь «Платформа» и «Паразиты» — два фильма, для которых составляющая «жри» значит не меньше, чем «буржуев».
Испанцы подошли к теме глобально — выстроили сюжет вокруг идеи многоэтажной тюрьмы, через центр которой спускается лифт с едой. Или с объедками, если смотреть с перспективы заключённых нижних ярусов.
Корейцы сработали тоньше — у них еда выступает в роли мимолётной метафоры (которую можно и упустить в разгар напряжённой сцены). Конкретный пример: пока нищие Кимы сломя голову убирали следы своих празднеств в особняке Паков, мать семейства готовила чапагури — скромную домашнюю смесь из двух бич-пакетов. Нюанс в том, что блюдо полагалось сыну богатой семьи, поэтому простонародный рецепт было приказано дополнить нарезанным стейком из мраморной говядины. Когда же выяснилось, что ребёнок не голоден, богатой матери пришлось есть лапшу самой — лишь бы не скармливать кухарке дорогое мясо.
Показательно, что жанр Eat the Rich как огня избегает сюжетов о людях, которым буквально нечего есть. Он не обращается к историческим травмам отдельных наций, как обращались «Могила светлячков» (1988) Исао Такахаты или казахский «Қаш» (2022) Айсултана Сеитова. Он тем более не рассказывает о современных очагах массового голода — странах, что выживают в условиях военных диктатур, то и дело кусающих кормящую руку свободного рынка с его глобальной логистикой и агропромышленными инновациями.
Режиссёры остросоциальных фильмов собаку съели на точечной калибровке рецептуры своих историй.
В этом плане вершиной жанра стал гастрономический триллер «Меню» (2022) от создателей сериала «Наследники». Впрочем, под «вершиной» мы понимаем не лучший фильм в линейке, а самый симптоматичный. На нём остановимся отдельно.
По сюжету богатенький гурман Тайлер (Николас Холт) приглашает строптивую Марго (Аня Тейлор-Джой) в элитный ресторан на частном острове. Рестораном заведует всемирно известный шеф-повар (Рэйф Файнс), кулинарный перформанс которого поначалу не понимают даже самые искушённые гости.
Когда первым блюдом подали одинокий гребешок на натюрморте из морских камней, гости приняли это за акт чистого Искусства. Когда на второе принесли хлебную тарелку без хлеба, в отдельные головы закралось подозрение, будто собравшихся тонко троллят. А когда на третье подложили лепёшки, на которых лазером вырезаны постыдные тайны каждого из гостей, запах жареного почуяли поголовно все.
Поначалу создаётся впечатление, будто «Меню» собирает в кучу все стереотипы о высокой кулинарии и ядовито высмеивает их, надеясь подлизаться к «приземлённым вкусам простого зрителя». Вскоре же выясняется, что…
СПОЙЛЕР: Так всё и есть, без всякого двойного дна. Шеф этой адской кухни просто потерял страсть к любимому делу, а виновными и достойными смерти признал богатых клиентов, высоколобых критиков и гурманов-любителей с глазами по пять копеек. Словом, всех «паразитов», что облепили тело кулинарии своим «я» и превратили её в машину элитарного снобизма.
В финале единственной выжившей с острова выбирается острая на язык Марго. Ей удаётся надавить на ностальгию шефа по временам, когда тот ещё не словил кризис среднего возраста жарил бургеры в забегаловке и радовал людей честным, пусть и неизысканным ремеслом. Увы, проблеск светлой памяти не изменил судьбы повара, решившего расстаться с жизнью вместе со своими жертвами.
Как заметил видеоэссеист Патрик Уиллемс: «Ничего из этого бы не случилось, если бы Рэйф Файнс просто уволился из ресторана и открыл фудтрак с кубинскими сэндвичами».
Очевидно, что своим посылом «Меню» задевает не только высокую кухню, но и любое искусство, вокруг которого выстроилась индустрия из меценатов, критиков и вовлечённых фанатов. Иначе говоря, людей, которые в реальности вдыхают в искусство жизнь своим вниманием — позволяют ему рождаться из денег инвесторов, развиваться в академическом дискурсе, хайповать на сарафанном радио, а затем оставаться в памяти поколений.
Фильм же рисует извращённый портрет культурной общности, полной ненависти к самой себе. Шеф — социопат-убийца, младшие повара — сектанты, а гости — разномастные подонки, строящие из себя тех, кем не являются. Среди всего этого сброда единственным искренним поклонником высокой кухни кажется гурманчик Тайлер. Однако за неспособность обратить эту страсть в собственные кулинарные шедевры адский шеф наказывает его не только смертью, но и публичным унижением.
Таким образом, главная беда жанра Eat the Rich заключается в том, что ему глубоко плевать, какие блюда стоят на столе и как они туда попали. Этим фильмам важно лишь донести до зрителя свою мораль — как правило, серую и упирающуюся в вывод о невозможности что-либо изменить без революции на крови.
Любовь. За общим столом
Американская кухня
Приступать к фильмам о беззаветной любви к еде, людям и искусству стоит с рассказа о «Моём ужине с Андре» (1981), снятом отщепенцем французской «новой волны» Луи Малем. Картине не особо кулинарной, но взывающей к тем же зрительским рецепторам.
По сюжету актёр Уоллес Шон и театральный режиссёр Андре Грегори встречаются за столиком нью-йоркского ресторана Café des Artistes. Между ними завязывается долгий диалог, который поначалу звучит как монолог Андре о его эзотерических открытиях. Первые полчаса Уолли, нервно похлёбывая суп, пытается отыскать смысл в историях, восторгах и фрустрациях старшего товарища. Затем нити этих историй сплетаются в одно простое и, кажется, вечно актуальное наблюдение — о том, что люди перестали осознавать жизнь вокруг, начали зависеть от комфорта и терять контакт с окружающими. В этот момент у Уолли, узнавшего в описаниях Андре частичку себя, вдруг появляется чем дополнить его мысль — и даже чем ему возразить.
«Мой ужин с Андре» важен как фильм, который ценит процесс сильнее результата. Это камерное, неспешное и выстроенное из мелочей кино вынуждает зрителя два часа наблюдать за такой обыденной вещью, как разговор, — и тем самым пробуждает его внимание к вещам, которые в реальной жизни порой протекают на автопилоте.
Параллельно взлёту жанра Eat the Rich независимые студии Neon и A24 выпустили два фильма на схожую тематику. По чистому совпадению их можно обозначить как дилогию о кухне штата Орегон.
За год до премьеры «Меню» о пагубности дорогой кухни высказался фильм, съёмки которого обошлись в десять раз дешевле. На уровне трейлеров «Свинья» (2021) режиссёра Майкла Сарноски обещала артхаусную вариацию «Джона Уика», в которой вышедший из леса Николас Кейдж нарезает на рагу похитителей своей любимой трюфельной свинки. На выходе же фильм обманул все возможные ожидания — и сделал это приятнейшим образом из возможных.
Во-первых, в «Свинье» не оказалось ни грамма экшена, ни ноты иронии и ни капли жажды мести — а все проблемы решались принципиально безнасильственно. Во-вторых, Николас Кейдж здесь пошёл наперекор тому перегруженному мемами образу, который строил последние два десятка лет. Актёр отказался от своего «шаманского» метода и сыграл немногословного героя, который весь фильм держится как перетянутая струна, но ни разу не срывается в излишние эмоции. Иначе говоря, пока другие фильмы выставляли Кейджа напоказ, словно одичалого зверя в клетке, «Свинья» подсветила те грани его мастерства, которые едва не утонули в море постмодерна.
На фоне зубоскальства жанра Eat the Rich «Свинья» выглядит манифестом новой искренности. Простой, как пареная репа, историей о том, что сильный духом человек не сломается под ударами системы, покуда останется верен своему внутреннему стержню.
За два года до «Свиньи» к кулинарной истории Орегона обратилась независимая постановщица Келли Райхардт. Сюжет её скромной драмы «Первая корова» (2019) разворачивается в 1820 году, на фоне покорения Дикого Запада. Но не южной его полосы с ковбоями и прериями, а северной — с трапперами и слякотью дождевых лесов.
Здесь, в самом сердце «плавильного котла» Северной Америки, встречаются одинокий повар Куки и китайский иммигрант Кинг-Лу. Ведомые мечтой открыть пекарню в Сан-Франциско, они придумывают готовить на продажу булочки на пахте. Однако для этой авантюры им приходится подворовывать молоко у единственной в округе дойной коровы (принадлежащей, само собой, местному буржуа).
«Что птице гнездо, что пауку паутина, то человеку дружба», — гласит эпиграф к «Первой корове», взятый у поэта Уильяма Блейка. Как и весь цвет жанра Eat the Rich, этот фильм посвящает себя борьбе голодранцев за право на счастье. Только его горько-сладкая интонация не расходует отпущенное дружбе время на борьбу с ветряными мельницами.
Французская кухня
Удивительно, но главный фильм о силе хруста французской булки был снят не французом в ресторане на бульваре Осман, а датчанином в декорациях бедной рыбацкой деревеньки.
«Пир Бабетты» (1987) Габриэля Акселя рассказывает о французской кухарке Бабетте. Волей судьбы ей пришлось бежать из родной страны и устроиться на работу к двум пожилым сёстрам. В годы своей юности сёстры отказались от возможности прожить жизнь, полную славы и достатка. Вместо этого они продолжили дело своего отца-пастора и посвятили себя служению богобоязненным деревенским старикам.
Спустя годы скромного кашеварства Бабетта получает письмо счастья с выигрышным лотерейным билетом. Понимая, что сумма в 10 тысяч франков позволит ей вернуться к былой жизни, женщина решает отблагодарить приютивших её сестёр и приготовить на прощание грандиозный французский ужин, который деревенские запомнят навсегда.
Магия «Пира Бабетты» рождается из чувства человеческого единства. Не только за общим столом, но и в церковных песнопениях, которые, может, и обращаются к Богу, но молят лишь о благополучии ближнего.
Впрочем, на каждый гимн божьей благодати всегда найдётся фреска о грехопадении с акцентом на чревоугодии. Такую рисует скандальная лента Питера Гринуэя «Повар, вор, его жена и её любовник» (1989) — самый отвратительный из самых красивых фильмов на свете. Миллениалы же, воспитанные на «Гарри Поттере», могут посмотреть это кино ради незатыкающегося Майкла Гэмбона — и узнать, какими пакостями славный Дамблдор промышлял на исходе 80-х.
У фильма Гринуэя всего один минус. В аппетитных декорациях, мизансценах и костюмах от Жан-Поля Готье он заинтересован куда сильнее, чем в аппетитных блюдах. С лихвой восполнить эту недостачу способен лишь «Рецепт любви» (2023), снятый вьетнамским французом Чан Ань Хунгом. Сразу скажем — в нашей статье нет фильма, более внимательного к кулинарному процессу.
В этой гастрономической мелодраме Бенуа Мажимель играет хрестоматийного гурмана Додена Буффана, а Жюльет Бинош — его повара и вечную музу Эжени. Львиную долю хронометража фильм проводит в полной тишине на кухне, поглощённый готовкой изысканных блюд. Остальное же время герои проводят либо за дегустацией, либо в попытках понять природу своих профессионально-любовных отношений.
«Рецептом любви» режиссёр Чан поставил перед собой одну большую цель — создать на экране физически ощутимый мир, полный живых текстур и внутрикадровой динамики. Кастрюли источают пар. От колодезной воды веет летней прохладой. Сбор овощей с огорода не обходится без земли под ногтями. Камере то в лицо, то в затылок бьёт естественный солнечный свет, по оттенку которого можно отмерить что течение времён года, что часы, ушедшие на приготовление идеального потофё.
А что насчёт пиксаровского «Рататуя» (2007)? Что детский мультик о крысе-поварёнке способен противопоставить взрослым драмам о маститых кулинарах? Ответ: очень многое.
Хороший кулинарный фильм — он всегда про маскирование слона в комнате. Того факта, что зритель не может попробовать и понюхать блюда, которые видит на экране. «Рататуй» же, обратившись к магии анимации, придумал аж два решения этой фундаментальной проблемы.
Первый пример мы видим в сцене, в которой Реми ест кусочек сыра и клубнику. Палитра вкусов взрывается рядом с ним в виде абстрактных узоров и двух музыкальных тем: импровизированного джаза и типично французского аккордеона. Затем Реми вкушает обе штуки разом, и два аудиовизуальных образа сплетаются в единую искрящуюся композицию. К слову, примерно так окружающий мир воспринимают люди, наделённые даром синестезии.
Второй пример — момент кульминации, когда Антуан Эго пробует тот самый рататуй. Беспощадный критик застывает на первом же укусе и видит себя грустным ребёнком, нашедшим утешение в материнской стряпне. Стоит вкусу обрести общечеловеческую форму воспоминания, как ручка Антуана, служившая инструментом казни целых ресторанов, падает на пол — в напоминание, что настоящее искусство не нуждается в сиюминутном объяснении.
Восточная кухня
Ценность еды как процесса раскрывается с новой, философской стороны, когда попадает в поле самобытной культуры Японии.
Дело в том, что японское мироощущение неразрывно связано с феноменом моно-но аварэ. Его суть можно описать как чувство лёгкой грусти, родившейся из наблюдения за чем-то неодушевлённым. Видя плывущее по небу облако либо перекусывая ханами данго на празднике цветения сакуры, человек может впасть в меланхолию от осознания скоротечности всего нас окружающего. Что вещей, что людей.
Главным мастером ловли моно-но аварэ на киноплёнку считается Ясудзиро Одзу — великий режиссёр-минималист, снимавший бытовые драмы о семьях послевоенной Японии. Его лента «Вкус риса с зелёным чаем» (1952) рассказывает о проблемном браке инженера из деревни и капризной наследницы благородного дома. Жену в её терпеливом муже раздражает каждая мелочь, но в особенности его любовь к отядзукэ — крестьянскому кушанью, представляющему собой отваренный рис, залитый зелёным чаем.
Как и другие фильмы Одзу, «Вкус риса с зелёным чаем» ловит и лелеет проблески повседневной жизни. А затем оставляет с разбитым сердцем, когда привычный уклад уступает место завтрашнему дню.
Исчерпывающий портрет на тему отношения японцев к кулинарии даёт культовая комедия «Одуванчик» (1985) режиссёра Дзюдзо Итами. Фильм, посвящённый искусству приготовления рамэна, открывается сценой, в которой мастер обучает своего падавана правильно есть лапшичный суп (данный ритуал, например, обязывает едока извиниться перед ломтиками свинины за доставленные хрюшке неудобства). Впрочем, этот эпизод — не часть основного сюжета, а одна из множества перебивок, которыми «Одуванчик» забавно обыгрывает национальные стереотипы.
Главная же сюжетная линия рассказывает о дальнобое в ковбойской шляпе, который помогает неунывающей матери-одиночке поднять свою рамэнную на конкурентоспособный уровень. Вместе они не только ищут идеальную рецептуру и оттачивают механику процесса, но и проводят ребрендинг, дабы взгляд, упавший на красивую вывеску, подпитывал разыгравшийся аппетит.
Отдельное место в сердце гурманов-киноманов занимают мультфильмы Хаяо Миядзаки. Хотя еда в работах мастера кажется наименее сказочной составляющей, внимания ей уделяется не меньше, чем мечтам о полёте и волшебным духам леса.
Интересно, что интерес Миядзаки к гастрономии расцвёл в ходе культурного диалога Востока с Западом.
Дело было, когда ещё молодой аниматор отправился в свою первую заграничную командировку. В городе Стокгольме Миядзаки ожидал встретиться с Астрид Линдгрен, чтобы получить разрешение на создание мультсериала по «Пеппи Длинныйчулок». Увы, писательница даже не думала выходить из кабинета к незнакомому японцу — поэтому Миядзаки оставалось лишь гулять по разноцветным набережным, наслаждаясь видом на Балтику и витрины кафе.
«Обедая сыром, салями и террином, он запоминал форму продуктов, чтобы потом изобразить их в мельчайших деталях. С тех пор Мия-сан особенно полюбил рисовать еду», — вспоминал художник Ёити Котабэ, давний коллега Миядзаки.
В китайском мире отношение к кулинарии более приземлённое. Как правило, оно сводится к образу чьего-то дяди в майке-алкоголичке, способного за пять минут сварганить гастрономический шедевр на семью из двадцати человек. Кстати, подобные кулинары имеют полное право именоваться мастерами кунг-фу — потому как это слово означает не только наставника боевых искусств, но и человека, отточившего любой прикладной навык.
Об одном из таких мастеров рассказывает семейная трагикомедия Энга Ли «Ешь, пей, мужчина, женщина» (1994). По сюжету заслуженная пенсия старика Чу оборачивается тремя фильмами Ясудзиро Одзу в одном. Три дочери маститого повара одна за другой находят себе по жениху и сталкиваются с необходимостью сепарироваться. Отец же, вопреки слабеющему вкусу, продолжает собирать дочерей на воскресные ужины, потому как не знает других языков для выражения любви.
Наконец, не последнюю роль еда играет в «Чунгкингском экспрессе» (1994) Вонг Карвая. Фильме о выживании отчаянных романтиков в неоновых джунглях Гонконга, где важные встречи случаются в одной и той же закусочной, а точку в любовной истории ставит консервный нож.
Во второй новелле мы знакомимся с полицейским 663 (Тони Люн Чу-Вай). Каждый вечер он заглядывает в забегаловку Midnight Express, будто это последняя гавань постоянства в жизни, из которой упорхнула невеста-стюардесса. За тем же прилавком, вальсируя с соусницами, работает городская феечка Фэй (Фэй Вон), мечтающая о Калифорнии и влюблённая в копа настолько, что не замечает этого только он сам.
В первой новелле мы знакомимся с полицейским 223 (Такеши Канеширо), в сюжетной линии которого разом сошлись все любимые мотивы режиссёра Вонга: от утраченной любви до испещрённых временем воспоминаний. Все эти хрупкие чувства сходятся на образе кучи консервных банок с ананасами, срок годности которых подойдёт к концу аккурат ко дню рождения героя. А вместе с ананасами просрочится и его любовь.
Подводя итог, нам осталось ответить на последний вопрос. Зачем же Вернер Херцог съел на камеру свою туфлю?
Обязывал ли его спор, проигранный Эрролу Моррису? На самом деле нет. Младший коллега никогда не настаивал на исполнении клятвы и даже не застал этот момент из-за задержки самолёта.
Был ли то эпатаж? Определённо, да. По пути в ресторан, в котором туфля нырнула в кастрюлю, Херцог признаётся, что подобными выходками он старается поддерживать боевой дух в рядах съёмочной команды. Вспоминая съёмки фильма «И карлики начинали с малого» (1970), режиссёр рассказывает, как добровольно прыгнул на кактус, чтобы отплатить самоотверженным актёрам весёлой историей.
Но чего Херцог добился своей выходкой? Как минимум он собрал полный зал на премьеру документалки о кладбищах домашних животных, которую Моррис закончил «на голом характере, без единой копейки». Как максимум он впечатал этот фильм в историю, превратив его в стимул и светоч надежды для начинающих кинематографистов. Для этого ему хватило стальной воли, крепкой челюсти и лужёного желудка.
Херцог тоже начинал с малого. Настолько малого, что первые свои фильмы он снимал на украденную камеру в условиях, близких к боевым. Как никто другой, этот человек знает, каково это — быть голодным до творчества. Бороться за возможность докричаться до публики, срывая голос хором с такими же энтузиастами, как ты сам.
Проведённая Херцогом акция пусть и звучит как анекдот, но исходит она из той же любви к общему делу, из которой рождаются все лучшие на свете фильмы. Далеко не только кулинарные.
Цикл «Краткая история»:
- Шпионские гаджеты в кино
- Киноплёнка, часть I: От первого движения к цвету
- Киноплёнка, часть II: На заре широкого экрана
- Киноплёнка, часть III: История IMAX
