12 февраля в повторный российский прокат выходит чарующий хоррор «Другие». В этом году культовому фильму оскароносного Алехандро Аменабара исполняется 25 лет. Карина Назарова рассказывает, почему подобных «Другим» фильмов так не хватает сегодня.
1945 год. На туманном нормандском острове Джерси расположилось огромное поместье. Здесь статная Грейс Стюарт (Николь Кидман) дожидается мужа с войны, в строгости воспитывая детей, Энн (Алакина Манн) и Николаса (Джеймс Бентли), страдающих световой болезнью. Чтобы бедняжек не касались солнечные лучи, Грейс запирает все комнаты на ключ и одержимо задёргивает занавески так, что в доме царит бесконечная ночь.
Однажды на пороге дома Стюартов без приглашения появляются няня Берта (Финола Флэнаган), садовник Эдмунд (Эрик Сайкс) и горничная Лидия (Элейн Кэссиди), готовые взяться за любую работу. Когда-то они служили прошлым владельцам дома, поэтому знают все его секреты. Например, фамилии на могилах, что прячутся в опавшей листве, или причины, почему пианино играет само по себе, а Энн видит плачущего мальчика по имени Виктор.
Призрачное кино Алехандро Аменабара о жизни и смерти проводит обряд реинкарнации утраченных традиций жанра. Пусть «Другие» и подхватывают шьямалановскую интонацию — степенную драматургию, ведущую к шокирующему плоттвисту, как в «Шестом чувстве», — поэтика фильма проистекает из готической литературы, а эстетика — из саспенс-триллеров 1940–1950-х.
Хотя куда больше общего у фильма отнюдь не с Альфредом Хичкоком и его «Ребеккой», а с «Невинными» Джека Клейтона — культовым goth-хоррором 1961 года. В нём тоже значимую роль играют плавность и маршрут камеры, что, поскрипывая половицами, бродит по холодному пространству готического особняка, путается вместе с ветром в занавесках и теряет лица героев в тенях от зажжённых свечей. Конечно, фильм Аменабара не реформировал жанр — зато подсказал будущим хорроромейкерам направление в сторону метафорической мистики с сюжетами об изоляции, травмах и конфликтах поколений.
Влияние «Других» чувствуется даже при беглом взгляде на «Таинственный лес» М. Найта Шьямалана, «Ключ от всех дверей» Иэна Софтли, «Незваных» братьев Гард, «Лимб» Винченцо Натали, «Взаперти» Аниша Чаганти или на проекты Майка Флэнагана.
Спустя 25 лет после выхода «Других» можно с осторожностью сказать, что Аменабар отчасти и запустил волну переосмысления формулы ужасов, одним из первых отказавшись от эксплуатационных скримеров в пользу реалистической съёмки и приземлённой драматургии. Он напомнил, как плести паутину ужаса, используя характер пространства, как пробирать зрителя до мурашек, ничего при этом не показывая, кроме человеческого лица, смотрящего в гнетущую черноту пустой комнаты.
Благодаря деликатной режиссуре, избегающей жестокости и сфокусированно исследующей отношения внутри семьи, утратившей равновесие, «Другие» держатся особняком. Формальная лаконичность помогает постановщику углубиться в эмоционально-психологический план, где можно встретить куда больше пугающего, чем в объективной реальности, — злобу, разрушающее душу одиночество и мысли настолько страшные, что лучше остаться в комнате с привидением, чем один на один с самим собой.
В сценарии Аменабара и в пограничной игре Николь Кидман раздражение, грусть, беспокойство, скорбь, нежность и стыд становятся неразличимы. Но перечисленное — лишь малая часть испытываемого героиней. Изначально история замужней женщины, живущей в условиях войны, должна была развернуться на южноамериканском континенте. При переносе действия на оккупированные фашистами британские острова к нему подключились необходимые холодность и промозглость, ломающие психику, а также новая палитра впечатлений и тем для диалога: от чудовищности войны, затрагивающей всех без исключения, до поиска света в тёмном царстве насилия.
«На этих островах царило чувство вины из-за “хороших” отношений между англичанами и немцами. И моя история — прежде всего о вине», — проясняет Аменабар. Именно призрачное присутствие вины разъедает Стюартов и их поместье. В отличие от солнца, от неё не спрятаться за плотными шторами.
На стыке режиссуры и сценариев Аменабара всегда образуется поле смыслов. Его первый большой проект «Дипломная работа» — до жути пророческое высказывание о насилии, которое распространяется через экраны и видео, как вирус. Вышедшая следом сай-фай-драма «Открой глаза» про смерть, нарциссизм и фантазии, подобно «Матрице», улавливает коллективное ощущение сконструированной за нас реальности. Вот и «Другие» за слоем тягучего хоррора скрывают нечто вневременное.
Фильм можно трактовать как кино о непримиримости, тумане войны, но, по правде, это одинаково трогательная и болезненная хоррор-сказка о детском любопытстве.
Аменабар метафорически использует тьму и свет: дети, живущие во мраке, одновременно боятся убийственного для них солнца и стремятся к нему — с той же силой они жаждут коснуться не менее жестокой истины об устройстве мира, чтобы познать своё место в нём.
В одной сцене Энн подвергает сомнению сюжеты из Библии, в другой — по-детски отстаивает свою свободу перед упрямой и властной матерью. Николас тем временем задаёт уставшей Грейс неудобные вопросы: мол, зачем отец ушёл на войну и попадут ли все погибшие солдаты в рай? «Если они воюют за хороших, то, разумеется, попадут», — отвечает мать. За этим следует справедливое уточнение: «А как тогда отличить плохих от хороших?»
Сдержанная красота, мрачные тайны и непредсказуемые повороты сюжета горестной истории, безусловно, делают «Других» буквально иными в ландшафте жанра — особенно в нулевые.
Но главная прелесть в том, что это кино не топчется у этических границ с манифестами. Дискутируя о религии и войне как глобальных явлениях, Аменабар рассматривает их в разрезе жизни одной маленькой семьи, в которой есть место и для религии с её ритуалами и назиданиями, и для политики с её властью, принуждением и дипломатией, и для войны с её слезами, убийствами и призраками прошлого.
В предыдущих двух полнометражных работах Аменабар по-юношески подробно озвучивает свои взгляды и радикальное несогласие. Здесь же 29-летнему режиссёру хватает мудрости и опыта, чтобы вовремя промолчать и ограничиться точно сформулированным риторическим вопросом. Неопределённость существования персонажей «Других» вынуждает их сомневаться в нормальности происходящего внутри их душ, дома и далеко за его пределами. Вслед за ними и мы затрудняемся ответить наверняка: а не в чистилище ли мы все разом оказались?
